Жителям вены хорошо знаком этот пожилой

«Иди, сынок». Глава 1 — читать онлайн | Хаим Шапиро | Иудаизм и евреи на Толдот.ру

жителям вены хорошо знаком этот пожилой

На пороге стоял господин Хоффман — в уже не новом, но хорошо отутюженном Мы выскочили на улицу и вместе с жителями окрестных домов Вдруг Шимон предложил разрезать себе вену, чтобы дать брату кровь. .. Будь этот пожилой человек поляком, его бы уже давно застрелили на месте. Соба́ка (лат. Canis lupus familiaris) — домашнее животное, одно из наиболее Щенок начинает ползать назад так же хорошо, как и вперёд, Стресс, пережитый им в этот период, может иметь очень неприятные Жан-Поль Бельмондо в киноленте «Человек и его собака» играет пожилого Шарля. Жителям Вены хорошо знаком этот пожилой, коренастый человек, с широколобым, обветренным лицом и взлохмаченными волосами.

БЕТХОВЕН ЛЮДВИГ - ЧТО ТАКОЕ? КТО ТАКОЙ?

Он полон сил, больших замыслов. И тут его настигает самое страшное для музыканта — глухота. Будет ли он сломлен судьбой? Что победит в нём — отчаяние или воля к жизни и творчеству? Траурный марш её звучит спокойно и просветлённо. Ведь герой пожертвовал жизнью ради счастья народа. И его цели осуществят. Эту симфонию Бетховен хотел посвятить Наполеону. Но, узнав, что тот провозгласил себя императором, Бетховен пришёл в ярость: Композитор разрывает лист с посвящением. Бетховену всё труднее бывать с людьми, и только общение с природой, как и в детстве, наполняет его счастьем.

Мир звуков несёт он теперь в себе. В ней — журчание ручья и гомон птиц, живые шумы набежавшей грозы и напев пастушьего рожка. Ни один звук из окружающего мира уже не достигает слуха Бетховена. Но вот постепенно люди заговорили, сначала неуверенно, затем все громче.

Поляки с горечью осуждали правительство и то, как оно их обмануло, убеждая в наличии мощной армии и авиации, мощного щита страны. Сабельная кавалерия против танков и самолетов — вот за что они брали с нас налоги, а теперь и жизни лишили! Люди с презрением вспоминали о польской армии, которая развалилась в три дня, словно карточный домик.

Они поносили президента, утверждая, что он последние двадцать лет носил в кармане швейцарский паспорт, и генералов, сбежавших в Румынию и бросивших войска на произвол судьбы, и вообще всех руководителей Польши, предавших народ. В этих словах звучали не только осуждение, но и горечь за себя, жен и матерей. Время шло, и вот в душной полутьме кирхи снова повисла гнетущая тишина. Мы сидели здесь уже несколько часов, воздух густел, тяжелел от пота и незримого липкого страха.

Выходить не разрешали, мужчины оправлялись прямо на пол, и было видно, что это доставляет им истинное наслаждение. Как только ни показывали эти польские католики свое пренебрежение к протестантской церкви! Они выбирали самые грязные слова, описывая, что они о ней думают и что бы они с ней сделали, будь на то их власть. Самым невинным пожеланием было превратить эту кирху в конюшню. Так впервые столкнулся я с враждой между католиками и протестантами.

А над нами смутно вырисовывалась фигура Иисуса. Черты его лица были выписаны довольно странно: Голова его была опущена, и мне подумалось, что он смотрит на нас со смущением. Да, ему было чего стыдиться: Какая пропасть между теорией и практикой его религии любви и братства! Одной из крупнейших христианских наций крест переплавлен в свастику, мой любимый брат лежит на еврейском кладбище, а меня держат пленником в его, Христовом, доме.

Лучи заходящего солнца скользнули по узким окнам кирхи, и наступила ночь. Тревога наша заметно усилилась. Снаружи немецкие часовые вышагивали взад и вперед, их кованые сапоги звонко, со спокойной уверенностью своей абсолютной власти стучали по тротуару.

Мы дремали урывками, кое-как коротая холодную жуткую ночь. Несколько человек попытались было выбраться через окна, но часовые стреляли без предупреждения, а потом кричали в черноту кирхи: Только суньтесь, польские свиньи! Наутро под нашими окнами мы увидели тела ночных беглецов.

Главной темой разговоров стали голод и жажда. Нас держали в душном запертом помещении уже почти сутки. Между тем в последний раз я ел задолго до того, как угодил в облаву, и таких, как я, было, по всей вероятности, немало. Когда дверь наконец распахнулась, мы надеялись, что принесли еду или хотя бы воду. Один из них бросил по-польски: Тогда получите кусок хлеба. Какой-то поляк, как собака, беспрекословно повинующаяся хозяину, бросился на стоявшего рядом с ним еврея.

Они дрались, катаясь по холодному каменному полу, и еврей то и дело кричал: Чего ты помогаешь врагу? На подмогу поляку кинулись два его соплеменника, втроем они одолели несчастного еврея и сорвали с него туфли.

Победитель гордо отдал немцам добычу, и те тут же наградили его куском хлеба.

жителям вены хорошо знаком этот пожилой

Поляк кланялся много раз и подобострастно благодарил за подачку. Потом он в стороне под завистливыми взглядами сотен узников принялся есть, нет, пожирать, свой хлеб. Солдаты глядели на это обезумевшее ничтожество с ухмылкой.

Проглотив последнюю крошку, поляк подошел к немцам, несколько раз низко им поклонился и поднес ко рту сложенные чашечкой ладони. Он не умел говорить по-немецки и не знал, как попросить воды. Один солдат шепнул что-то другому, тот ненадолго исчез, а потом вернулся с полным ведром воды. Все мы инстинктивно подались вперед, к завораживающей влаге. Но немец вдруг поднял ведро и… выплеснул его на поляка.

Бедняга упал на колени и принялся слизывать воду прямо с пола. Кое-кто из стоявших рядом последовал его примеру. При виде мужчин, лакающих воду с пола, как собаки, немцы загоготали.

Поисковый диктант №1

Через некоторое время с улицы донесся шум голосов. Кто-то громко спорил по-немецки, причем один голос явно принадлежал господину Хоффману. Я выглянул в окно и действительно увидел старого отцовского друга.

Одет он был, как всегда, с тщательной опрятностью, но казался ниже ростом и каким-то похудевшим. Однако господин Хоффман, очевидно, подвергал себя огромному риску. Мне было слышно, как он вовсю распекал немецкого офицера за то, что с нами обошлись так грубо и беззаконно. Будь этот пожилой человек поляком, его бы уже давно застрелили на месте. Я здесь, в церкви! Стараясь как можно быстрей пробраться к выходу, я протискивался между людьми, наступая на чьи-то руки и ноги.

Охваченный тревогой, я остановился — а вдруг не откроют? Но дверь все же приотворилась — ровно настолько, чтобы дать мне протиснуться на волю, — и охранник передал меня господину Хоффману, стоявшему рядом со священником. Мне хватило сил рассказать господину Хоффману и священнику, который был здесь же, о том, что происходило в кирхе со вчерашнего дня.

Оба с негодованием обернулись к офицеру. Я тоже повернулся и вдруг с удивлением узнал в нем … сына господина Хоффмана, Карла, в черной форме и начищенных до блеска узких сапогах. Кокарду на его фуражке украшали череп и кости. Я чуть не закричал: Ты чего здесь делаешь? Карл Хоффман был намного ниже своего отца, не случайно друзья частенько дразнили его Карликом.

Однако сейчас Карлик был одет в форму нацистского офицера, и ни у кого язык бы не повернулся вспомнить об этом прозвище. Господин Хоффман вручил мне полбуханки хлеба: И он снова, но уже гораздо громче, чтобы слышали все солдаты, начал возмущаться тем, что людей заперли, да к тому же в кирхе.

Я откусил кусок хлеба, но во рту у меня так пересохло, что мне при всем моем голоде никак не удавалось его проглотить.

Заметив, как я мучаюсь, господин Хоффман повернулся, собираясь принести мне попить.

БЕТХОВЕН ЛЮДВИГ

Карл кивнул солдату, и через минуту у него в руках оказалась армейская кружка, до краев наполненная водой. Я хотел сказать спасибо, но не знал, как теперь надо обращаться к Карлу, да и вообще, можно ли еврею разговаривать с немецким офицером. Я протянул руку, чтобы взять кружку, однако Карл не позволил мне это сделать. Позволь мне услужить тебе, — говорил он с натянутой улыбкой. Едва край кружки коснулся моих губ, я сразу почувствовал какой-то подвох. Невозможно было представить себе, чтобы немецкий офицер прислуживал еврею.

Вот Карл слегка наклонил кружку, и драгоценная влага потекла по моему подбородку. Непроизвольно я открыл рот и стал пить. Запах, сам вкус воды были волшебны, я жадно припал к ней, делая глоток за глотком.

И тут Карл изо всех сил пихнул кружку мне в рот. Острый металлический край резанул по губе и впился в десны. От неожиданности и сильного толчка я упал.

жителям вены хорошо знаком этот пожилой

Я еще успел услышать пронзительный крик Карла: Очнулся я уже в нашей хибарке. Мама прикладывала мне к губам влажные тряпочки, которые быстро намокали от крови. Но несмотря на это, мама улыбалась. Впервые с начала войны увидел я ее улыбку. Она улыбалась и, не переставая, шептала благодарности Б-гу и господину Хоффману, моему спасителю.

До сих пор я не знаю, от чего мне удалось тогда спастись — то ли от смерти, то ли от каторги. В тот самый день всех, кто был в кирхе, посадили на грузовики и увезли в неизвестном направлении, возможно, в Германию. Спустя несколько дней, когда я немного окреп, родители заспорили: Отец считал, что такое дело требует особой признательности и все опасности перед ней ничто. На самом деле опасно было даже появиться на улице.

  • Book: Вена
  • Людвиг ван Бетховен
  • Примерная программа по русскому языку

Немецкие солдаты с дерзкой беспечностью стреляли по жителям Ломжи, не разбирая, кто поляк, кто еврей. Мы уже были наслышаны, что от этой стрельбы погибли двадцать четыре человека. Причем одним из погибших был близкий друг нашей семьи, совершенно глухой старик. Он брел, опираясь на палку, и не слышал, как подошедший сзади немецкий солдат приказал остановиться.

Примерная программа по русскому языку

Выстрел в спину был смертельным. Отец убеждал маму, что если бы он смог рассказать господину Хоффману обо всех этих жутких уличных убийствах, тот бы, возможно, хоть как-то повлиял на своего сына, убедив его пресечь эти безобразия. И мама в конце концов поддалась отцовским уговорам. Он поцеловал ее на прощание и отправился в путь. Вернулся отец через два часа. Мы так рады были увидеть его целым и невредимым, что в первую минуту даже не заметили, что на нем прямо лица.

Но едва улеглась первая радость, мы принялись расспрашивать отца, ответом было молчание. Отец был потрясен чем-то до глубины души. Лишь к вечеру, немного отойдя от пережитого, он все же рассказал, что с ним случилось.

До дома господина Хоффмана отец добрался без приключений. На стук ему открыла дочь хозяина, в отличие от своего братца, — высокая крупная девица. С минуту она стояла молча, словно сбитая с толку столь неожиданным визитом. Но, опомнившись, тут же разразилась отборной бранью. Чего тебе надо в нашем доме? Он хотел повернуться и уйти, но ноги не слушались. Хотя господин Хоффман и говорил ему, что сознание его детей отравлено нацистами, и он сам успел узнать, на что способен Карл, отец все же не был готов к такому приему.

Тут в дверях появилась крошечная госпожа Хоффман и залепила дочери пощечину: Госпожа Хоффман рассыпалась перед отцом в извинениях и уговорила-таки его войти, оказать ей честь в знак их старой дружбы. И он вошел в хорошо знакомую гостиную, где стены были увешаны разными наградами, полученными господином Хоффманом за образцовую службу как в военное, так и в мирное время.

Госпожа Хоффман поведала отцу ужасные новости. У ее мужа произошел с Карлом бурный разговор по поводу нацистских бесчинств. В разгар ссоры господин Хоффман лишился сознания и через час скончался. День тому назад его похоронили. Затем она попросила отца о небольшой услуге: Ее слова никак не укладывались у него в голове. Весь мир в смятении, на улицах стреляют в людей, господин Хоффман только вчера слег в могилу, а что у нее на уме?

Он хотел было узнать, куда же они собрались, но госпожа Хоффман сама выложила причину скорого отъезда: Правда, еще не ясно, как будет с Ломжей — останется ли она у немцев или тоже попадет в советскую зону? Если русские заполучат Ломжу, всех немцев эвакуируют в фатерлянд. Выразив свои соболезнования по поводу безвременной кончины господина Хоффмана, отец поспешил уйти. Скоро мы действительно заметили в поведении немецких солдат перемену к лучшему, чего, впрочем, нельзя было сказать о польских коллаборационистах.

Полицаи, нацепившие на рукав широкую белую повязку со свастикой, всячески старались продемонстрировать свою лояльность немецким хозяевам и при всяком удобном случае вовсю издевались над евреями. Похоже, отец не без оснований опасался, что скоро мы можем оказаться под сапогом у русских.

Так сказать, из огня да в полымя! Люди постарше хорошо помнили, как после русской революции Ломжа была оккупирована Советами и что такое коммунистическая тирания.

Он вел еженедельную колонку в местной газете, и, хотя почти все его статьи носили философский характер, иногда он писал и фельетоны, высмеивая коммунистический режим и его лидеров. Все статьи публиковались под псевдонимом, но настоящая фамилия автора ни для кого не являлась секретом. Нечего было и сомневаться: Беспокоился отец и за своего брата, который был директором банка в Белостоке и имел неосторожность произнести несколько антикоммунистических речей.

Прошло еще немного дней, и Ломжа вдруг с удивлением обнаружила, что в городе нет ни одного немецкого солдата. Они словно испарились, город остался без власти.

жителям вены хорошо знаком этот пожилой

Тот день и последующая ночь были полны неопределенности и страха. Люди сидели, запершись, в своих домах и с ужасом ждали, что им в дальнейшем уготовила судьба. Спустя еще день, около четырех пополудни, мы услышали все возрастающий грозный гул. И вот показалась длинная колонна громадных танков и грузовиков.

Когда они проезжали мимо, наша хибарка тряслась так, что мы боялись, как бы она не развалилась. Земля дрожала, и стены ходили ходуном. Симфония теперь будет называться "Героическая". Бетховену всё трудней бывать с людьми, и только общение с природой, как и в детстве, наполняет его счастьем.

Мир звуков несёт он теперь в себе. И этот прекрасный мир открывается в музыке "Пасторальной симфонии". В ней - журчание ручья и гомон птиц, живые шумы набежавшей грозы и простой напев пастушьего рожка. Годы идут ни один звук из окружающего мира не проникает к Бетховену. Давно уже смолкли залпы революции, императоры и короли прочно сидят на своих престолах, и их министры изгоняют даже тень свободы.

Но Бетховен верен себе, независим и свободолюбив, как. Повстречавшись на прогулке с австрийской императрицей и герцогами, Бетховен заставляет их расступиться и проходит, едва прикоснувшись к шляпе. Нет, он не гордец. Искусству посвящена вся жизнь Бетховена. Погружённый в работу, он забывает о сне, о здоровье.